adagamov.info (adagamov.info) wrote,
adagamov.info
adagamov.info

Categories:

«Ulovlig Norsk по-русски (ч. 2)



Отрывок из книги Марии Амели «Норвежцы вне закона»

Продолжение

В день моего пятнадцатилетия, задувая свечи на торте, я загадала только одно: уехать из России и никогда не возвращаться. Я вспомнила, как вздыхала, когда мы с учительницей литературы обсуждали программу на осень, и я сказала ей очень серьёзно: «Никогда не знаешь, что произойдёт завтра. Как же мне строить планы на осень?» Учительница спросила, всё ли у меня хорошо. Я не поняла, почему она смотрит на меня с таким беспокойством. Я сказала: «Ну разумеется, у меня всё отлично».

Летом 2000 года я наблюдала, как родители всё больше отдаляются и как усиливается их страх. Я думала, что во всём виновата Россия. Моим детским воспоминаниям не было места в моей новой жизни в Москве, они принадежали прежней жизни, которая давно закончилась. Я не знала, смогу ли удержать их. У меня не было ничего, почти ничего. У меня не было чувства сопричастности. У меня не было дома. В Москве я не могла дышать.

Сейчас, в Норвегии, эти воспоминания кажутся почти нереальными. В пункте приёма беженцев ходят слухи о людях, которые привозят фотографии, медицинские заключения и даже видеозаписи, доказывающие, что они подвергались насилию и жестокому обращению, и что такие материалы практически гарантиуют вид на жительство, особенно если издевательства производились не преступниками, а представителями власти. Якобы тогда человек подпадает под точное определение беженца, и у него есть убедительные доказательства. И никто не может обвинить его во лжи. Если бы мы только знали, на что мы идём, если бы только взяли из дома какие-то улики, это могло бы нам очень помочь. Но нет. Да и как можно планировать такое, когда тебе приходится бежать и ты думаешь только о том, чтобы спасти свою жизнь?
И всё же я не волнуюсь из-за собеседования. Какой смысл волноваться, если Норвегия всё равно лишь краткая передышка? Нет никаких оснований думать, что нам разрешат остаться. Особенно учитывая, что мы были в Финляндии. Они скоро узнают об этом. К тому же Норвегия почти никогда не предоставляет убежище беженцам из России. И если рассмотрение нашего дела против всяких ожиданий затянется, то количество лет, прожитых в Норвегии, всё равно никак не повлияет на их решение. Так что какой смысл рассказывать всю правду в Директорате по делам иностранцев? Всё равно у нас нет никаких шансов.

22 марта 2002, 23.00
Вчера вечером у наших соседей произошло несчастье. Они жили на другой стороне коридора, добрый мужчина и его красивая, глубоко беременная жена. К ним пришли из полиции. Два полицейских в штатском находились в их комнате, а женщина плакала и собирала вещи. Её муж бесследно исчез. Все остальные обитатели дома сидели на кухне, наблюдали за всем этим и строили предположения, что этим двоим отказали в убежище и назначили дату депортации. Одна женщина утверждала, что видела мужчину недалеко от дома как раз перед приходом полиции. Прождав несколько часов, полисмены ушли ни с чем. Когда стемнело, мужчина пришёл из своего укрытия, забрал жену, и они покинули пункт приёма беженцев.
Мама рассказала мне, что эта семья прожила в Норвегии почти три года. Три года! В два раза дольше, чем мы жили в Финляндии. И то же самое может произойти с нами в любой момент. Перспектива бежать в другую страну кажется теперь гораздо более радужной, чем два полисмена на пороге и указ о депортации. Боже, как хорошо, что мы уехали из Финляндии! Конечно, отпечатки пальцев и незаконное пересечение границы — это ужасно, но то, что произошло с нашими соседями, намного хуже! Так что мы поступили правильно, сбежав из Финляндии.

В пункте приёма беженцев, где мы жили в Финляндии, была одна женщина, которая прожила там много лет, поскольку депортировать её на родину было невозможно, но и вида на жительство она не получила. Она постоянно рассказывала обо всех депортациях, что она видела за эти годы, о детях, которые выпрыгивали из окон зимой, в мороз, и босиком убегали по снегу, когда в дверь звонили полисмены; о родителях, которые жертвовали собой, чтобы спасти хотя бы детей; о людях, которые пытались бежать из поезда или аэропорта, и бросались в бегство, едва завидев, как полисмен приближается к пункту приёма беженцев. Её слова и сейчас звучат в моей голове. Я думала, она слишком долго прожила там и слега повредилась рассудком. Но теперь я начинаю понимать, о чём она рассказывала. Депортации здесь — самое обычное дело.
Ночью мне приснился кошмар, что меня парализовало, и у меня пропал голос. Я хотела бежать, но не могла.

10 апреля 2002
Мне не нравится в пункте приёма беженцев. Здесь никогда нельзя расслабляться. Всё время нужно быть настороже и нельзя заводить друзей. Многие подавлены, разговаривать с людьми неприятно. Я никогда не слышала, чтобы кто-то рассказывал о том, почему он здесь и почему стал беженцем. Может, всё дело в том, что мы не доверяем друг другу? Вдруг мы расскажем соседям, что собираемся бежать, а те сообщат в полицию, чтобы заработать себе дополнительные очки в глазах Директората?Так что не уверена, что мы можем кому-то здесь доверять.

7 мая 2002
Уже май, стоит невыносимая жара. Я гуляю в новых босоножках (преждевременный подарок на день рождения) и выгляжу радостной, но глубоко внутри меня сидит безраличие, холод и грусть. Норвежское солнце не греет так, как финское.
Я — ничто. Ноль. Я не знаю, что мне делать, на что надеяться, о чём мечтать, что планировать и к чему стремиться, о чём скучать, кого любить и в ком разочаровываться, что ненавидеть. Я не знаю, мигает неоновая вывеска в моей голове.
Страшно подумать, что мне скоро 17. Я ничего не достигла, столько лет моей жизни потрачено на ожидание, страх и мечты. Время утекло сквозь пальцы. Я кажусь жизнерадостным отпимистом, но в душе я совершенно lost.

Я пытаюсь составить план занятий, чтобы выучить норвежский. Может, это хотя бы поможет мне в быту. Я уже поняла: хочешь чего-то добиться — сделай всё сам. Я не могу ждать, что кто-то сделает всё за меня. Но я чувствую, что у меня не хватает сил. Я думаю лишь о том, что год, проведённый в Финляндии, был лучшим из моих шестнадцати лет. Я всегда думала, что ни на что не способна, ничего не достойна, и вдруг мне дали возможность почувствовать себя обычной девчонкой. В Финляндии я была кем-то. В Финляндии, впервые за всю мою жизнь, я чувствовала себя в безопасности. Мои родители не страдали паранойей каждый раз, когда выходили из дома. Мне можно было гулять с друзьями, кататься на велосипеде и ходить в школу, и они не боялись за меня. Я наслаждалась свободой и нормальной жизнью. Это было так странно и я не помню, чтобы чувствовала такое прежде: принадлежать какому-то месту, быть свободной от страха, контроля, давления. Чёртовы финские чиновники! Я хочу обратно в Финляндию, я не хочу в Россию!

Я была не просто беженцем в Финляндии. Я изо всех сил старалась завести друзей, и когда они наконец появились, мне пришлось уехать...

Я ходила в библиотеку, пыталась найти е-мэйлы финских друзей. Как глупо, что я не записала их перед отъездом, была уверена, что мы останемся в Финляндии навсегда.

Май 2003
Папа не мог уснуть в ночь на 14 апреля, у него сильно болело в груди и отдавало в руку. Он отказался звонить врачу, не хотел беспокоить по пустякам. Пока я была в школе, мама почитала медицинский справочник и выяснила, что папа, похоже, перенёс инфаркт. Она позвонила в скорую, и они поехали в больницу на такси.

Я приехала туда после школы. Папа лежал весь в трубках, и так ослаб, что не мог говорить — больно смотреть.
Я заходила к нему каждый день, но не могла долго там оставаться. Папа пролежал в отделении интенсивной терапии две недели, на грани жизни и смерти. В первую неделю санитары не позволяли маме поехать домой даже ненадолго.
Насколько я поняла, врачи считают, что если бы папа поехал в больницу сразу, как начались боли, инфаркт прошёл бы намного легче. Но папа ужасно принципиален и упрям. Он слишком гордый, чтобы признаться, как ему больно. Меня это злит.

«Я не хотел, чтобы врачи думали обо мне то же, что думают в Директорате и в Апелляционной комиссии по делам иностранцев. Как будто я беженец, который, получив отказ, врёт и притворяется больным, чтобы его тут же не выслали из страны». Когда он сказал это, я отругала его за то, что он не бережёт себя.
Но врачи — не чиновники. Они спасли его. Мама проводила ночи в больнице и так старалась казаться бодрой и сильной, что я боялась, что она сляжет. Я ничего не чувствовала, как будто онемела внутри, и всё время чего-то ждала.

Через три недели папе стало лучше, и его перевезли в Центральную больницу в Осло, чтобы провести полное обследование. К счастью, мама успела попасть на представление в моей танцевальной школе, где я выступала с несколькими номерами. Она проплакала всё представление. После этого она села и написала письмо в Апелляционную комиссию по делам иностранцев. По-норвежски. «Я не умею врать. Я могу шутить, менять тему, смеяться или говорить, что не хочу обсуждать это. Но я соврала норвежскому Директорату по делам иностранцев насчёт Финляндии. Я соврала и не жалею. Потому что эта ложь стала подарком для моей дочери, ложь дала ей новую жизнь без страха, в безопасности. Она смогла ходить в школу и завести друзей, ходить в кино и гулять по городу, она смогла танцевать. Через месяц ей исполнится восемнадцать, и она только сейчас начинает жить».

Что-то подсказывает мне, что никакие слова и действия уже не помогут нам.

9 ноября 2003

Перечитала последнее предложение, которое написала 1 ноября. Я ошиблась.

Самое худшее началось тогда, когда я меньше всего была к этому готова. В тот день я забыла, что на всё нужно смотреть в перспективе, что нужно жить в настоящем, забыла, что по-настоящему важно. В тот день я была слишком несчастна, или слишком счастлива, и меня настигла судьба, или случайность, и ещё сильнее вдавила меня в действительность. Жизнь такая хрупкая. И худшие дни были у меня впереди.

Я сидела на уроках, и тут увидела непринятый вызов от мамы. Я вышла в коридор и перезвонила ей. Она была у адвоката. «Нам назначили дату отъезда. Мы должны покинуть Норвегию в течение недели, после этого полиция может вышвырнуть нас в любой момент», - сказала она.

Мне восемнадцать, я учусь в выпускном классе старшей школы. Через восемь месяцев музыкальный фестиваль в Тёнсберге, через четыре месяца я должна танцевать на сцене на выступлении выпускников, через два месяца Рождство, через полтора — выпускной бал, я только что получила шестёрку за курсовую по норвежскому. Но Директорат и Апелляционная комиссия по делам иностранцев решили, что моя жизнь должна закончиться 10 ноября 2003.

Я вернулась в класс и села за парту. Урок ещё даже не начался. Я слышала, как мои одноклассники обсуждают предстоящую контрольную по математике. Я взяла листок и начала писать, чтобы не заплакать.

Словно я могу провести жирную черту между тем, что было до и после телефонного разговора, как будто кто-то заменил розовые стёкла в моих солнечных очках на чёрные. Как будто до этого моей жизнью жил кто-то другой, и эта была счастливая жизнь в Норвегии, а теперь вернулась настоящая Мария, и она должна собирать вещи и уезжать из страны. Ей позволили недолго побыть принцессой, но теперь она снова стала Золушкой. Моя жизнь кажется такой жалкой, незначительной.

Я ведь всё время знала, что Норвегия — лишь короткая передышка в моей жизни, что нам ни за что не позволят остаться. Я знала, что нельзя привязываться к здешним друзьям. Я ведь знала это! «Ну и на что ты надеялась? Я ведь говорила!», - твердил голос в голове. «Глупая девчонка! Ты обманывала сама себя, тешила себя иллюзиями, и вот ты попалась, иллюзия рассеялась. Ты сама виновата».

Наконец наступила большая перемена, и я решительно подошла к друзьям в столовой. Я знала, что должна рассказать им о своём отъезде спокойно и буднично, раньше мне такое удавалось. Мои подруги заплакали, Андреас смотрел на меня, как будто я смертельно больна. Мариус сказал:
«Мы не дадим тебе уехать, Мария, мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы ты осталась».

Я улыбнулась тому, как прозвучали его слова и как серьёзно они всё восприняли. Я подумала: «Сколько вам лет? Неужели вы и в самом деле верите в норвежские законы и политику?» Я сказала им:
«В этом нет никакого смысла. Что бы вы ни делали, это не поможет, поверьте. Пожалуйста. Так что даже не пытайтесь».
Я ведь изучала аналогичные дела и знаю, что нас в любом случае вышлют. Я также знаю, что беженцам гораздо тяжелее психологически, если они пытаются сопротивляться Директорату и Апелляционной комиссии.

Хильде, Мариус, Андреас и многие другие мои друзья не хотели слушать меня и наивно утверждали, что они обратятся в СМИ и начнут сбор подписей, что они будут бороться за меня.

Когда большая перемена закончилась, они уже всё решили, я послушно следовала за ними, и у меня не было сил сопротивляться и возражать.

За три дня моей жизни, три дня жизни обычного беженца, который всего лишь хочет жить, мои друзья собрали более двух тысяч подписей.

Они написали небольшое обращение и прикрепили к нему листок, на котором можно было оставить подпись. Эти листки распространили по всем школам в Тёнсберге, а также по домам учеников, а в танцевальной школе они пускали листки по кругу в каждой группе, и ученики сидели на полу в своих танцевальных костюмах и подписывали. Они оставили такие листки в кафе «»Конгсгорден» и по всей округе. Знакомые говорили со мной, незнакомые обнимали и подбадривали. Ученики моей школы, которые, как я думала, даже не знали моего имени, внезапно проявляли заботу. Люди, от которых я не ожидала никакой помощи, делали кто что мог. Кто-то сделал сайт, где можно было оставить подпись и изложить своё мнение по поводу этого дела. Мои самые близкие друзья писали письма и мэйлы в Апелляционную комиссию. Компания друзей из нашего прихода сочинила письма к королю и министру коммунальных дел и региональной политики Эрне Сульберг. Учителя, которые до сих пор были строгими, внезапно стали просто людьми, охваченными отчаянием. Меня поддерживал даже директор школы. Он написал письмо в Директорат/Апелляицонную комиссию, хвалил мои способности и успехи в учёбе, мою коммуникабельность и просил, чтобы мне разрешили остаться в Норвегии хотя бы до окончания школы.

Несколько радиостанций и газет сделали репортажи обо мне после того, как Мариус и Андреас обзвонили всех, кого смогли. Они боролись, несмотря на то, что у них было мало ресурсов и полезных знакомств, и что до этого им никогда не приходилось проводить такую кампанию.

Проведя целую неделю в центре всеобщего внимания, к пятнице я была как выжатый лимон. И всё же вся компания отправилась на последние уроки, чтобы собрать ещё подписи. Как раз в это время в столовой выступал один политик, член Партии прогресса (Frp). Я колебалась, но всё равно подошла к нему, протянула листок с обращением и подписями. Я открыла рот, чтобы объяснить ситуацию, но он молча и быстро поставил свою подпись, умышленно избегая моего взгляда, повернулся ко мне спиной и ушёл. Я так и осталась стоять, открыв рот.

Всю неделю я была подавлена. Внимание окружающих выбивало меня из колеи, к тому же я была уверена, что всё это бесполезно. Я знала, что Директорат и Апелляционная комиссия на примут во внимание ни подписи, ни то, что СМИ и люди были на моей стороне. Вместе с тем мне кажется, что всеобщая увлечённость моим делом придала мне сил. Надежда друзей передавалась и мне, и мне нравилась их наивная убеждённость и вера в норвежскую иммиграционную политику. Мы больше не были семьёй беженцев, незаконно пересёкших границу одной февральской ночью с грузом скорби размером с Финляндию в багаже. Мы были не одни. С нами были люди, которые не собирались расставаться с нами без борьбы.
Я была рада, что все 2000 подписей были отправлены по факсу в Апелляционную комиссию. А ещё я была рада, что туда поступило столько обращений, звонков и писем в нашу поддержку, что они через адвоката вынуждены были сообщить, что не в состоянии принять больше. Я представляю себе, как факсы в их офисе выдавали целые рулоны сообщений, которые устилали пол, и что, возможно, нам удалось достучаться до них, и как минимум в тот единственный день показать им, что мы настоящие, живые люди, а не только цифры. Интересно, о чём думала сотрудница, которая рассматривала наше дело, под градом просьб о том, чтобы я осталась в Норвегии?

Неужели ей так трудно выслушать моих родителей, позволить им прийти и изложить наше дело, о чём они просят вот уже полтора года? Ведь в правилах написано: «Иностранцу может быть предоставлена возможность прийти и лично изложить дело после первого или второго этапа рассмотрения. В большинстве случаяв такую возможность следует предоставлять беженцам, просящим убежища». В большинстве случаев! Так почему же лишь микроскопическая часть беженцев получает такую возможность? И что нужно сделать, чтобы выиграть в этой лотерее?

Так о чём же она думает? Как и полицейские, которое высылают беженцев, она всего лишь делает свою работу: она принимает решение, что моя жизнь должна закончиться. Но разве это объяснение? Разве это оправдание? Я в отчаянии. Почему для Директората и Апелляцоннной комиссии неважно, что я думаю и чувствую, и насколько я интегрирована в норвежское общество? Что плохого я сделала в моей жизни, чтобы заслужить это? Кого я убила или ограбила, чтобы меня наказывать? Мне было 12, когда мне пришлось уехать с Кавказа. И я была не виновата в этом! Может, я виновата и в том, что вообще родилась на свет? Я ведь всё время говорила себе, что Норвегия — лишь короткая передышка. Но это как любовь, её невозможно спланировать. Просто просыпаешься однажды утром и чувствуешь её всем телом. Проклятие это или благословение, но я полюбила эту страну, и здешние люди полюбили меня.

Я никому не могу рассказать обо всём этом. По крайней мере, не родителям. Они чувствуют такую безграничную ответственность за меня, я знаю. И я знаю, что если расскажу им о своих мыслях, я разобью им сердце. Они часто говорят мне: «Мы живём ради тебя, ты — свет в нашей жизни». Я только отшучиваюсь. Всю эту неделю, когда я под вечер приходила домой без сил, мама с папой смотрели на меня в полном отчаянии. Мы больше не обсуждаем, что нам делать дальше. Для этого нет слов. Иногда я читаю в интернете о других странах и их иммиграционной политике. Есть альтернативы, мы присматриваемся к Дании и Исландии. Я не уверена, что мы снова решимся на незаконное пересечение границы, но в какой-то момент у нас не останется выбора.

В субботу вечером собралась вся компания. Лине предоставила в наше распоряжение свою квартиру, и мы смотрели кино, фотографировались, ели попкорн, и я чувствовала, что это прощальный вечер. Мы все устали, многим приходилось прогуливать уроки, чтобы участвовать в кампании. Мы смеялись, но я видела беспокойство в из взглядах. Я чувствовала, что они хотят спросить о чём-то, не не решаются. Но потом Андреас начал осторожно:

«Я видел, как ты кладёшь в сумку какие-то бумаги, на которых написано «Исландия». Что это означает?..»

Я улыбнулась и попыталась отшутиться, им не обязательно было знать об этом. Но они смотрели на меня серьёзно и обеспокоенно.

«Мы думаем уехать в Исландию или в Данию. Может, нам стоит попытать счастья в стране, где более либерально относятся к беженцам. На волнуйтесь об этом, просто хорошо иметь запасной вариант», - говоря это, я пыталась улыбаться.
Повисла тишина.

«Так вы и вправду хотите уехать отсюда?», - спросил Андреас.

И тут меня накрывает чувство, которого у меня никогда не было раньше. Я не знаю, что это. Но это совсем иначе, чем когда мы покидали Финляндию. Я всё время думала, что уехать из Норвегии будет легко. Что никто не будет задавать вопросов. Конечно, наши знакомые расстроятся, но позволят нам бежать. Я старалась не вовлекаться во всё это. Наша кампания закончится, мы уедем из Норвегии, и мои друзья забудут меня. И я никогда не стану упрекать их или ждать чего-то большего. Им нужно идти дальше своей дорогой, а мне своей. Но я ошиблась, я упустила кое-что из виду. Тот взгляд, которым Андреас посмотрел на меня, задавая вопрос, заставил меня понять, что я не призрак, проездом оказавшийся в Норвегии. Что я реальна, что я человек. И что кому-то кроме моих родителей есть до меня дело, что кто-то любит меня. Что я — часть жизни моих друзей. Как я могу уехать?

Мы снова встретились взглядами. Исландия вместе со всем остальным миром могут отправляться к чёрту, сказала я себе, а им ответила:

«Нет, мы никуда не уедем».

14 ноября 2003
Боже! Как же мне надоело здесь сидеть! Я в тысячу раз сильнее хочу получить паспорт, чем родители. Я хочу снова ходить в школу! Прогуливать школу по собственному желанию — это одно, но не иметь возможности ходить в школу, потому что это опасно, - хуже не придумаешь. Я хочу быть там, с моими друзьями, в выпускном классе старшей школы, ведь сейчас у них происходит столько интересного, что никогда уже не повторится.

Я сижу в своей комнате и чувствую, что в жизни происходят жестокие перемены. Начинается самое тяжёлое время моей жизни. Никакой школы, никакого выпускного, никаких походов в кино с друзьями. Я знаю, что мне не следовало бы удивляться, так всегда бывает. Жизнь как качели, то чёрная полоса, то белая — быть нелегалом, прятаться, бояться.
Отличие от жизни в Москве или на Кавказе в том, что мама с папой уже не могут защитить меня, как они делали, когда я была младше. Я уже не ребёнок, который ничего не понимает и не задаёт вопросов. Я и теперь не задаю вопросов, но я всё понимаю.

Я ненавижу жить в настоящем. Я думаю лишь о будущем, я мечтаю о чуде. Я думаю о том, что было бы, если бы я совершила самоубийство и исчезла навсегда. Что стало бы с родителями? Эти мысли ещё больше отчуждают меня от себя самой. Может быть, всё позитивное во мне заканчивается? И что я буду делать, если однажды оно совсем закончится? Как я буду справляться с жизнью? Норвежцы называют это «уйти в подполье».

В таком случае я похоронена заживо.

Maria Ameli «Ulovlig norsk», Pax Forlag

Продолжение: http://drugoi.livejournal.com/3471463.html

Часть 1: http://drugoi.livejournal.com/3470912.html
Tags: Амели
Subscribe
promo adagamov.info march 31, 2019 17:47
Buy for 2 000 tokens
Вы помогаете самым слабым и беззащитным - детям и взрослым, чья жизнь близка к завершению. Мы не знаем, сколько времени осталось, но с вашей помощью стараемся каждый день жизни наших пациентов сделать комфортнее, теплее и светлее. Спасибо за помощь! Сделать пожертвование:…
Comments for this post were disabled by the author