adagamov.info (adagamov.info) wrote,
adagamov.info
adagamov.info

Categories:

«Ulovlig Norsk по-русски (ч. 3)



Отрывок из книги Марии Амели «Норвежцы вне закона»

Продолжение

Когда-то я была девочкой из респектабельной, законопослушной, образованной семьи. Меня учили никогда не врать, отличать хорошее от плохого, гордиться своим происхождением и вести себя достойно, что бы ни случилось. И вот я сижу тут и понимаю, что в действительности всё намного сложнее. Достоинство и законопослушность — всё это полная чушь, когда понимаешь, что для того, чтобы выжить, необходимо принимать рискованные и часто противозаконные решения. Кто-то может сказать, что всегда есть выбор, что мы всегда можем выбирать. Но так ли это?

Как насчёт всех решений, которые уже были приняты? Мама с папой больше всего на свете хотели защитить меня, они хотели дать мне будушее — не лучшее будущее, а просто саму возможность иметь будущее. Они хотели, чтобы я осталась способной девочкой и сохранила достоинство, чтобы мне не пришлось делать ничего плохого. И всё же они вынуждены были уступить требованиям действительности. И хотя я всего лишь хочу жить нормальной, обычной жизнью, ходить в школу, смеяться с друзьями и быть в безопасности, этого недостоточно, чтобы получить право жить в Норвегии или где-то ещё.

12 декабря 2003
Я не хочу мечтать, скоро я возненавижу всё, всю мою жизнь, потому что мечты уносят меня далеко, в мечтах тепло и светит солнце, и вокруг царит мир и справедливость. А потом мне приходится падать обратно на землю, без парашюта, прямо на камни. И это так больно, что я не понимаю, почему я до сих пор жива. Я лежу на камнях со сломанными, перепачканными кровью крыльями и думаю: «Почему я не могу летать? Я могу, я хочу, у меня столько сил!»

Почему я снова сломала крылья, почему не могу просто улететь?

Я готова жить так дальше, я готова бежать, только бы не выслали обратно в Россию. Если мы окажемся в России, это конец. Я не знаю, каким образом и как скоро он наступит, но это будет конец. Я в отчаянии. Я и хочу, и не хочу надеяться, что скоро всё устроится.

У нас мало денег, нам нужно искать нелегальную работу. Но это непросто, когда боишься даже выйти из дома в магазин.

Другими словами, становится всё хуже и хуже.

20 марта 2004
Сейчас мы в плачевном состоянии. У нас есть месяц, чтобы определиться, согласны ли мы на новый судебный процесс. Поскольку полиция не назначила новую дату отъезда, мы тут на положении нелегалов. Это значит, что мы в любой момент можем быть арестованы. Мы с мамой и папой забыты и вычеркнуты системой. У нас нет паспортов, нет вообще никаких документов, нет личных номеров. Никто не может помочь нам, ни один закон не будет на нашей стороне. На сайте Апелляционной комиссии по делам иностранцев сказано, что незаконное пребывание в Норвегии уголовно наказуемо, и там чёрным по белому написано, что количество лет, прожитых в Норвегии нелегально, никак не поможет получить вид на жительство. И всё же мы не уезжаем. По- хорошему, мне не следовало бы ходить в школу и на танцы. Но я отказываюсь сидеть в квартире. Не могу больше. Если я продолжу сидеть в подполье и прятаться, я заболею. Если я буду ходить в школу, полиции легче будет меня найти. Я уже не знаю, что хуже.

Чем хуже обстоят мои дела, тем больше я улыбаюсь. Я ещё не рассказала друзьям, что мы проиграли процесс, не хочу расстраивать их. А глядя, как я улыбаюсь, они думают, что у меня всё отлично. Жизнь просто отвратительна. Сама не знаю, как мне удаётся сохранять хорошее настроение каждый день. Во мне такой избыток позитивной энергии, что я сама себе кажусь ненормальной.

Но мне страшно думать о будущем. Я не решаюсь писать об этом, думаю о «Дневнике Анны Франк» и о том, что она умерла. Никак не могу выбросить эту книгу из головы. Я не хочу закончить, как она. Я не заслуживаю смерти.

28 марта 2004
Но мама не живёт полной жизнью. Иногда она рассказывает мне немного о том страхе, который она испытала и который заставил её чувствовать себя загнанным, смертельно испуганным зверем, об угрозах и ситуации на Кавказе. Самое большое унижение в её жизни — это потеря доверия, то, что ей не поверили ни на Кавказе, ни в Норвегии. Она сидит дома и не может ничего делать. Говорит, что немного успокоилась, потому что в суде рассказала всё, что могла.

Из Части 1 (где Мария пишет уже не в форме дневника)

Глава 7
Наряду со студенческой жизнью и участием в студенческих мероприятиях у меня была и другая жизнь, о которой я не любила разговаривать ни с друзьями, ни с самой собой. Я ни разу не написала об этом в дневнике. Я думала, кому какая разница, что я зарабатываю деньги на жизнь уборкой. Я почти никогда не рассказывала о том, что у меня нет ни стипендии, ни кредита на обучение, потому что тогда возникало слишком много вопросов: «А почему? А как это возможно?», либо мне начинали подсказывать, как можно получить ссуду и какие условия самые выгодные. Чем больше я рассказывала о себе, тем больше приходилось объяснять. Мне это не нравилось. Людям, которые не входили в круг моих близких друзей, незачем было что-то знать обо мне. К тому же всё было намного сложнее, чем можно успеть объяснить в коротком разговоре со знакомым.

Но когда я решилась оглянуться назад на эти годы, я поняла, что не так уж легко относилась к уборке, которой мне приходилось заниматься несколько раз в неделю.

Иногда я думала о том, что занимаюсь нелегальной работой и не могу этого отрицать. В хорошие дни я думала, что облегчаю жизнь семьям, растящим маленьких детей, и мне повезло, что я могу обеспечивать себе средства на жизнь и образование. И всё же я постоянно осознавала, что теперь я не только нелегально живу, но и нелегально работаю, а это незаконно вдвойне в глазах полиции и Департамента по делам иностранцев. Но мне никак не удавалось жить в соответствии с их законами. Ведь мне нужны были деньги на еду, нужна была крыша над головой. Мне нужно было работать, чтобы получить образование и жить жизнью, хотя бы отдалённо похожей на нормальную. К тому же эта работа позволяла мне сохранить достоинство, я делала что-то хорошее для других людей, облегчала им жизнь. Так я успокаивала себя, но в глубине души я всегда знала, что работать нелегально — плохо, и испытывала из-за этого угрызения совести. Я часто ловила себя на мысли о том, что хотела бы платить налоги. Я мечтала, что когда-нибудь перестану испытывать чувство вины перед норвежскими властями, что буду честна с теми людьми, на кого я работаю. Я мечтала всё делать правильно и зарабатывать деньги законным путём. Я мечтала быть настоящей. Ложь угрожала моей жизни. Иногда люди называли меня загадочной, а меня просто тошнило от всего этого.

Но уборка была не только способом заработать деньги. Я говорила об этом с мамой, и мы пришли к выводу, что работа шла на пользу и другим аспектам нашей жизни в Норвегии, и они были так же важны для выживания, как и деньги. Без денег мы бы не справились. Но и без людей, которые хотели помочь нам, поддержать нас, причём не только финансово, но и психологически, которые позволили нам стать частью своей жизни, мы бы не справились тоже. Как бы мы ни старались быть милыми и отпимистичными, как бы ни нуждались в помощи других, самого по себе этого было недостаточно, чтобы обеспечить нам безопасность. Отношения с другими людьми дали нам чувство надёжной страховки, которое не купишь за деньги.

И для меня, и для мамы уборка была не просто работой. Мы обе привязывались к людям, у которых мы убирались, и они привязывались к нам. Нам всегда перепадало что-нибудь на Рождество, например домашнее печенье, подарки или чаевые. И на каждое Рождество мы с мамой бегали по магазинам в поисках подарков и подписывали открытки, чтобы отблагодарить их за заботу. Если нам что-то было нужно — одежда, кухонная утварь или садовые горшки, нам часто великодушно отдавали вещи. Не раз кто-то отвозил маму в садовый магазин, где она покупала цветы, которые потом сажала в нашем саду. На мамин день рождения они приходили к нам на обед, болтали с нами и дарили маме подарки. И поскольку нелегальные уборщицы не получали отпускных, они всегда старались платить нам побольше перед летними каникулами. И дело не в вещах и даже не в деньгах, а в добром отношении, которое помогало нам держаться.
Мама много работала на семейных праздниках, помогала на крещении, конфирмации и рождественских обедах. Так она узнала многие стороны норвежской культуры, о которых раньше мы только слышали.

«Мои женщины» - так мама с гордостью называла тех, на кого она работала в Тёнсберге, мы часто обсуждали их семейную жизнь, их детей, и так развенчивались многие мифы о норвежцах, которых мы наслушались в пункте приёма беженцев. Со временем о нас узнавало всё больше людей — не только семьи этих женщин, но также их друзья и соседи, и многие поддерживали нас. Нам с мамой удалось познакомиться не только с традициями норвежцев, но и с их повседневной жизнью. У каждого из них были свои проблемы. Повседневные заботы и бытовые неурядицы не знают политических границ. Они универсальны.

Те, на кого я работала, обращались со мной очень хорошо. Иногда у меня появлялось какое-то неприятное ощущение, и тогда я просто меняла дом, находила себе что-нибудь другое поблизости. Но как бы они мне ни нравились, я никогда, в отличие от мамы, не рассказывала им о своей жизни. Для мамы было очень важно отвечать честно, если они начинали задавать вопросы, а мне было трудно открываться людям. Я доверяла тем, на кого работала, но мне не казалось, что так уж нужно рассказывать им, что у меня нет права находиться в Норвегии. Так я чувствовала себя безопаснее, я ведь не хотела, чтобы в мою дверь здесь, в Тронхейме, постучала полиция — мне невыносима была всякая мысль об этом.
У тех, на кого я работала, обычно был красивый дом, хорошая работа, у некоторых были дети, а некоторые ждали ребёнка, некоторые были влюблены, а другие были молодожёнами. Я становилась частью из повседневной жизни. Мне казалось, что я как будто заглядываю в будущее, и мне нравилось, что оно выглядит таким счастливым.

Норвежцы немного иначе относятся к нелегальной работе, чем финны. Те, кто был знаком с деятельностью Директората по делам иностранцев, не очень-то хорошо отзывались о нём. Они говорили, что прежде всего нужно помогать людям, а не следовать слепо законам, которые не работают. Эти люди были так щедры, и дело тут не в деньгах, а в их желании подняться над деньгами и отдать частицу себя и своего соучастия. То, что за все эти годы нас не выкинули из страны, является доказательством их поддержки.

Адвокат предупреждал нас, что людей, оказавшихся в нашем положении, часто выдают полиции, а та их депортирует. Но ведь мы здесь. «Неужели ты и правда встречала только хороших людей в Норвегии? Неужели это возможно?», - я постоянно думаю об этом, спрашиваю себя. Я пришла к выводу, что доброта — врождённое качество норвежцев.
Жизнь в Тронхейме постепенно научила меня тому, что мир не делится на чёрное и белое. И беженец — это не только беженец, а норвежец — не только норвежец. В каждом человеке есть много цветов и оттенков. Я стала задумываться о том, кто они — все эти люди, которые помогают нам, которые понимают нас и не отворачиваются.

Убираясь в домах других людей, я также научилась терпению. Раньше я и не знала, что это такое. Мне казалось, что оно выстраивает мой характер. Работая, я становилась сильнее, потому что я понимала, что эта работа важна. Я знала, что в каждой работе самой по себе есть смысл, и каждую работу нужно уважать. Я никогда не смотрела свысока на разносчиков газет, которых обычно встречаешь на улице, возвращаясь с вечеринки, или на таксистов, или на уборщиц в университете. Наверное, этот жизненный урок пришёл ко мне очень вовремя. Все люди одинаково важны.

Я потратила очень много лет, чтобы понять именно это: каждая человеческая жизнь означает что- то в общей картине. До меня вдруг дошло, что прежде всего я — человек, который существует, дышит, имеет права и мечты. Иногда мне казалось, что я — муравей, заблудившийся в муравейнике, и никогда не увижу звёзд, не увижу различных перспектив. Я чувствовала себя маленькой и незначительной, и совершенно беспомощной перед лицом окружающего мира. Я не думала, что мои слова имеют ценность. Но мне верили.

Я поняла, что хоть я и муравей в муравейнике, всего лишь иголка в стоге сена и не оставлю следа в мировой истории, но я могу оставить след в человеческом сердце, так же, как другие люди оставляют следы в моём. Я подняла взгляд от своего муравейника и сказала себе: «Никогда не нужно недооценивать жизнь маленького человека. Потому что маленьких людей не существует».

Глава 8
В ноябре 2006 я заболела. Я поехала в дежурную медицинскую часть, но там мне сказали отправляться к моему лечащему врачу. А ведь у меня не было лечащего врача. Единственный врач, который был в курсе моей истории и мог принять меня, находился в Тёнсберге. Я стояла чуть не плача и думала: «Что же мне теперь делать?» Я побрела домой и попыталась найти решение в интернете.

Мне повезло, я приняла кое-какие таблетки, и мне стало намного лучше. Но это заставило меня задуматься о моём положении. А что если бы у меня была тяжёлая и заразная болезнь, или если бы мои прививки закончили действовать и я не могла бы сделать новые? Что если бы кто-то заразился из-за меня? Я не могла избавиться от отчаяния. Конечно, я знала, что согласно норвежским законам врач обязан принять меня, даже если я нелегальный иммигрант. Но мне было слишком страшно обращаться к врачу, как бы тяжело я ни была больна. Я не могла позволить себе по неосторожности лишиться той жизни, что у меня была.

Впервые я начала всерьёз задумываться о будущем. Если бы что-то случилось с моими родителями, если бы они умерли, я бы даже не смогла похоронить их достойным и законным образом. А что если бы кому-то из них потребовалась дорогая и серьёзная операция, а я не смогла бы им помочь? Как я смогу завести семью и ребёнка в таком положении? И какой матерью стала бы я, дав жизнь ребёнку, который с рождения вынужден был бы жить в страхе и которого в любой момент могли бы выгнать из Норвегии?

А что если бы меня изнасиловали и ограбили? К кому я могла бы обратиться тогда? А если бы я стала свидетелем преступления, смогла бы я обратиться в полицию за помощью? Навряд ли. Я бы затаилась и надеялась бы, что это обойдёт меня стороной. А если бы кто-то решил воспользоваться тем, что я нахожусь в уязвимом положении, и втянул бы меня в преступную деятельность? Наличие таких, как я, нелегальных иммигрантов может быть опасно для всего общества, и я не знала, какие последствия это повлечёт за собой — как для норвежского общества, так и для меня самой.

Я не могла отделаться от этих мыслей. И не было оснований надеяться на чудо, которое вытащит нас из этого положения.
Приехав домой на рождество в 2006 году, я поняла ещё кое-что. Первые годы в Норвегии мы прожили в тумане прошлого, как будто каждый день мог стать для нас последним. Я редко останавливалась и задумывалась, что происходит с моей жизнью, но в Трохейме мне удалось немного успокоиться, вдохнуть поглубже — и попытаться понять. Мои родители никогда не были идеальными. Внезапно они стали для меня просто людьми. Да, они совершили в жизни много ошибок, но они всегда желали мне только добра. И точно так же, как я приняла своих самых близких друзей, я приняла родителей — такими, какими они были, со всеми их достоинствами и недостатками. И я чувствовала ответственность за них, ведь с годами они не становились сильнее.

Я вспомнила тот день, когда папа купил дешёвую футболку в магазине Армии спасения. Он был очень доволен покупкой и надел её дома, чтобы показать нам. Папа посмотрел на большую надпись на груди, но не понял, что она означает. А мама, увидев его, засмеялась. Потом она перевела надпись ему, и они смотрели друг на друга, не зная, плакать им или смеяться. Текст на футболке гласил: «Человек, у которого было всё».

Потому что когда-то у папы и вправду было всё. Он никогда сидел на месте, был очень активным предпринимателем и организатором, он основал и управлял многими предприятиями, и у него было весомое положение в обществе. Он никогда не зарабатывал деньги ради денег, просто ему нравилось то, чем он занимался. Он любил приносить пользу своей стране, создавать рабочие места и тем самым уменьшать безработицу. Он считал, что жизнь слишком коротка, чтобы мелочиться, и он всегда жертвовал деньги, чтобы другие могли улучшить свою жизнь. И к чему он пришёл? Он был связан по рукам и ногам нашим нелегальным существованием и не мог ничем заниматься.

Мама не меньше него пострадала от того оборота, который приняла наша жизнь. Она была одной из лучших выпускниц университета, у неё была хорошая работа и её ждала заманчивая карьера в министерстве, - и вот она моет полы у чужих людей, в чужой стране и вынуждена таким образом зарабатывать на жизнь своей семье, чтобы её дочерь могла получить образование. В феврале 2007 года я написала в дневнике: «Я понимаю теперь, что многие вещи дались мне проще. Им гораздо сложнее интегрироваться, находясь в такой непростой ситуации. И мама по-прежнему не может жить полной жизнью. Мы с папой пытаемся жить по-настоящему, а мама чего-то ждёт. Она так и не перестала бояться. Она — человек порядка, ей нужен паспорт, который служит доказательством её существования. Без этого она никогда не сможет делать ничего сверх самого необходимого, например работы. Я надеюсь, что в один прекрасный день Норвегия дарует ей официальное право на жизнь, ведь она этого заслуживает. Она даже не хотела приехать ко мне в Тронхейм, потому что боялась, что контролёр в поезде спросит у неё не только билет, но и документы. Она всё время думает о таких вещах, а я всё меньше думаю о них сознательно, просто решаю вопросы по мере возникновения».

Мама с папой распрощались с пятьюдесятью годами жизни в другой стране. Они абсолютно отрезаны от своих воспоминаний и общественной жизни, которую они выстраивали постепенно в течение нескольких десятков лет. Их опыт и образование ничего не значат здесь. Я была ребёнком и провела в бегах едва ли не больше времени, чем на родине. После нескольких лет жизни в Норвегии мысль о том, чтобы уехать, причиняет мне боль. Я даже представить себе не могу, как
сложно должно быть вычеркнуть из своей жизни несколько десятков лет, поскольку они совершенно не имеют значения здесь, на новом месте. Как можно после этого жить дальше? Как им это удаётся?

Пытаясь заново выстроить свою жизнь в Норвегии, заводя хороших и верных друзей, я поняла, что именно это мои родители в своё время делали на Кавказе, и потом им пришлось всё это покинуть. Я начала здесь жить по-настоящему, а им это ещё только предстояло. Я мало что помнила о родном городе и стране, а у них в багаже оставалось бесчисленное множество воспоминаний. Воспоминаний о стране, о людях, о переменах, об улицах, которые были особенно красивы в определённое время года. Воспоминания наслаивались друг на друга, а вся жизнь в Норвегии была как чистый лист. Я знала, что когда мы уехали в 2000 году, они не успели ни с кем попрощаться, даже с бабушкой и дедушкой. Они не попрощались со своими братьями и сёстрами, дядьями и тётками, со своими друзьями. И ни разу за все десять лет, что прошли с нашего бегства из России, они не решились связаться с ними. Так что все мосты были сожжены. Я снова задумалась о том, как страшно и трудно им, должно быть, было, когда они принимали решение об отъезде. Насколько катастрофическим должно было быть их положение тогда, если теперь, десять лет спустя, они даже думать не осмеливаются о том, чтобы вернуться? Я поняла, что могу только догадываться об их чувствах, и что я никогда не пойму до конца, насколько страшно было их положение в России. Я много думала о том, сколько они сделали, чтобы защитить меня от своих проблем. И как много они сделали и скольким пожертвовали, чтобы мне жилось хорошо в Тронхейме.

Глава 9
Я понимаю сейчас, что я так и не перестала быть беженцем. Вероятно, в моём словаре «жить» означало «уезжать, переселяться на новое место». «Я никогда не вернусь» - это влияло на все мои попытки начать с чистого листа, на моё детство, мою молодость, мою любовь, мою принадлежность, привычный мыльный пузырь, в котором я жила, мою действительность. Я не понимала людей, которые могли сказать: «Я прожил здесь все 25 лет моей жизни», зато я хорошо понимала тех, кто говорил, что покинул всё и никогда не вернётся. Года, два, три, четыре — вот уже семь лет в Норвегии, они ощущаются как целая вечность. Можно говорить о различных способах исчисления времени, о разных парадигмах. Сколько лет имеют наибольшую ценность? Что делает человека живым? Какой ответ принимать за верный? После многих безрадостных дней упорной работы и скучной, бедной событиями осени я постепенно приблизилась к завершению моей магистерской работы.

Я изо всех сил старалась выяснить, как помочь моей семье остаться здесь. Я анонимно звонила в Норвежскую ассоциацию беженцев, но они ответили мне, что моя ситуация безнадёжна. Я говорила с несколькими адвокатами, чтобы разобраться в ситуации, и отправила обращение в Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев. Адвокаты чаще всего вежливо отвечали мне, что ничем не могут помочь. Некоторые перенаправляли меня к другим адвокатом, некоторым нужны были только деньги, и у них не было времени с нами встретиться. Я спросила в МОМ, международной организации по миграции, могут ли они отправить меня в любую страну, кроме России, ведь у меня не было российского гражданства из-за того, что я уехала оттуда до достижения 16 лет. Но они ответили, что я всё равно должна вернуться в Россию. Я говорила с политиками, но получила разъяснение, что законными иммигрантами в Норвегии могут считаться либо те, кто получил здесь разрешение на работу, либо те, кто получил положительный ответ на своё прошение о предоставлении убежища, таковы правила, и они ничего не могут сделать. К тому же моё дело было слишком сложным, чтобы они могли помочь советом или делом.

В марте 2009 года мы наконец нашли хорошего и порядочного адвоката. Он объяснил нам, что если наше дело всплывёт сейчас, нас не просто вышлют из страны. «Скороее всего, вам будет запрещён въезд в Норвегию, а также в другие страны Шенгенского соглашения, на пять, а то и на десять лет, если не на всю жизнь», - сказал он, и я почувствовала, что у меня перехватило дыхание. Он также объяснил нам, что если мы инициируем судебной процесс против Апелляционной комиссии, нам скорее всего не разрешат лично присутствовать на судебных заседаниях, а только по телефону, поскольку нас сразу же депортируют. Выиграть такое дело — это всё равно, что выиграть в лотерею, или даже в русскую рулетку. В довершение ко всему мы узнали, что если наше дело будет пересмотрено, маму с папой скорее всего вышлют, а мои шансы остаться всего на несколько процентов выше. И несмотря на то, что я боялась полиции, которая могла в любой момент прийти и забрать нас, я не захотела снова поднимать дело. Я хотела сначала ещё пожить.


Мария 25 лет

Глава 10
Оглядываясь назад на те годы, я удивляюсь тому, как легко может довести до безумия жизнь в пункте приёма беженцев. Как будто эти люди проводили границу с того момента, как получали статус «беженцев», помещались в «пункт приёма беженцев» и их жизнь превращалась в ожидание своей очереди. И речь здесь не о какой-то законной или незаконной границе, и не о границе страны, в которую они приехали, речь о границе в них самих. Вряд ли кто-то из обитателей пункта приёма беженцев считал себя полноценным человеком. Они были как туловища с отрубленными руками и ногами. Как будто жизнь в пункте приёма беженцев превращала их в каких-то недочеловеков, которые больше не могли отвечать за свои слова и действия. Да и как можно чувствовать что-то, если тебе не дают шанса на жизнь?

«Как называется твоя книга?», - часто спрашивали люди, узнав, что я пишу. Я не отвечала, но про себя думала, что она могла бы называться «Завтра будет новый день», и при этом вспоминала Скарлетт.

Одно из моих любимых детских воспоминаний — как я смотрела «Унесённые ветром» вместе с бабушкой. Этот фильм часто показывали по телевизору, и тогда я смотрела, не отрываясь, а бабушка шила, но тоже увлечённо следила за происходящим на экране. У нас обеих на глаза наворачивались слёзы в самые трогательные моменты, а мама иногда заглядывала в гостиную и снисходительно улыбалась, глядя на нас.

Скарлетт О’Хара была важной частью моего мира. Мне было около двенадцати, когда я поняла благодаря ей одну важную вещь: что завтра всегда будет новый день, и что всё плохое можно отложить на завтра, а сегодня жить полной жизнью и никогда, никогда не позволять обстоятельствам сломить себя. У других был Скайберт*, а у меня была Скарлетт, которая заставила понять, что я всё ещё могу верить в будущее.

*Вымышленный друг Альберта Оберга, главного героя популярной шведской серии книг для детей.

С двенадцати лет у меня появился выбор: либо сидеть и плакать, позволить всем ужасным переменам, которые произошли в моей жизни, сломить и уничтожить меня. Либо, как Скарлетт, сжать зубы и не тратить время на жалобы. Благодаря ей я осознала и поверила, что даже если у меня нет никаких возможностей, я могу создать их сама. Если у неё не было платья, она просто снимала штору и шила себе новое. И потеряв в своей жизни любовь, дом, родину и саму себя, я должна была жить дальше, несмотря ни на что. Я хотела быть похожей на Скарлетт, которая всегда могла найти в себе силы и выдержать все испытания. Скарлетт была моим супергероем.

Но я знала, что даже супергерои не безупречны. Скарлетт тоже допустила ошибку. Она оттолкнула того, кто любил её.
И в этом я могла её превзойти. Я хотела улыбаться миру и осознавать, насколько прекрасна жизнь и люди вокруг меня, искать счастье там, где другие не смогли бы его найти, и никогда не давать угаснуть внутреннему огню. Я хотела улыбаться от всего сердца и заботиться обо всех, кто делал мою жизнь хоть немного лучше. И хотя иногда моя улыбка была вызвана не счастьем, а болью и тоской, я всё равно хотела быть настоящей. Я поняла, что могу быть сильной даже в моменты слабости, и что разрешая себе чувствовать что-то, я становлюсь храбрее.

Я лучше поняла многие вещи, работая над этой книгой. Так я прожила все эти годы в Норвегии, и моими друзьями были Скарлетт и бегство. Мне нравилось здесь, я жила и не оглядывалась назад. Я предпочитала действовать, много работать, чтобы редкие моменты покоя и радости становились важными и долгожданными. Мне не нравилось попусту тратить время. Я использовала слова, образы и клетки моего собственного тела, чтобы сохранить каждую деталь важнейших моментов, которые в будущем могли оказаться решающими для всей моей жизни. Я всегда старалась помнить, что, как в любом хорошо продуманном захватывающем фильме, в моей жизни все элементы имеют значение, и ни один момент настоящего нельзя сбрасывать со счетов и проматывать, если стало скучно смотреть.

Но все эти годы, прожитые в Норвегии, я избегала думать о прошлом. Ведь я находилась и нахожусь в настоящем. И именно в настоящем я мечтала, что мне позволят мечтать о будущем.

Многие из постингов в моём блоге написаны именно об этом. 28 июня 2009 года я написала:
«Я чувствую, что настоящее время нравится мне больше, чем все остальные времена, потому что настоящее даёт мне неописуемое чувство присутствия в моей собственной жизни. Я могу остановиться и посмотреть на звёзды или на огни неоновых вывесок на высотных домах Осло. Я чувствую запах воспоминаний так отчётливо, что иногда мне приходится опереться о невидимую стену, чтобы не упасть. Но больше всего мне нравятся мгновения. Я люблю смотреть, как падает снег — снежинки танцуют в воздухе бесчисленное множество кругов, прежде чем упасть на землю и умереть. Я люблю, когда приходит весна, люблю смотреть на людей, на цветы, которые вылезают из земли с невиданной скоростью, мне нравится аромат ожидания и влюблённости, который опускается, как влажный лёгкий туман, на весь город.

В эти моменты я могу внезапно осознать, что я — девушка, испытывающая скорбь размером с полмира, обладающая зрелостью, которая заставляет задавать вопросы о том, зачем мы живём и в чём смысл. Я — девушка, которая может остановиться посреди улицы, поднять глаза к небу и спросить себя: почему ничто не длится, почему всё хорошее заканчивается? А ещё я — девушка, которая не дочитывает книги и не досматривает фильмы, как только замечает признаки того, что у них будет плохой конец. Я чувствую бесконечную слабость, я устаю и начинаю задыхаться, если мне приходится смотреть, как персонажи приближаются к трагической развязке. Я — девушка, которая знает, что прошлое никак не может оставить её в покое. Я — Мария Амели, и теперь я знаю, что для того, чтобы идти вперёд, я должна не просто оглянуться назад. Я должна остановиться, развернуться и долго рассматривать своё прошлое, смотреть на всё то, что я пережила за эти годы в Норвегии. Только тогда я смогу понять, в чём был смысл всего этого, и найти путь к своему будущему».

Глава 11
Как-то раз я вспомнила случай, произошедший однажды зимой в Тронхейме. Я записала эту историю много лет спустя после того, как она произошла. И лишь несколько раз перечитав её по- норвежски, я заметила нечто абсурдное в этой истории:

«Я прибываю на железнодорожный вокзал в Тронхейме и запрыгиваю в первое же свободное такси. Наконец-то я возвращаюсь домой после долгих рождественских каникул. Я оживлённо болтаю с таксистом о том, какой была погода на рождественских каникулах и сколько снега выпало в сочельник. Ехать совсем недалеко, но наш путь пролегает мимо мест, полных воспоминаний. Я жадно впитываю всё, что вижу, все впечатления, виды города, и обнимаю всё это своим взглядом. Как хорошо вернуться сюда!

Я вижу шофёра в зеркале заднего вида. И вдруг я поспешно отвожу взгляд, охваченная одной неожиданной мыслью. Я смотрю на него снова, а потом задаю вопрос — сначала мысленно самой себе, а через несколько секунд, набравшись храбрости, спрашиваю у него по-норвежски: «Вы случайно не с Кавказа?» Он отрывает глаза от дороги и смотрит на меня в зеркале. Его глаза расширяются, а густые тёмные брови приподнимаются в удивлении. Он быстро отвечает: «Ну да», и, чтобы скрыть своё удивление, добавляет: «А как вы поняли?».

«Я просто увидела. Я сама когда-то приехала оттуда. Но я так долго прожила здесь, что уже стала норвежкой», - отвечаю я.

«Так Вы тоже с Кавказа? Я был совершенно уверен, что Вы норвежка!», - говорит он и смеётся, а тем временем мы поворачиваем на мою улицу. ‘Story of my life ...’* - думаю я и отвожу взгляд от зеркала заднего вида. Я спрашиваю, давно ли он здесь, он говорит по-норвежски практически без ошибок. «Уже несколько лет. Мне нравится в Норвегии», - отвечает он и снова отрывает взгляд от дороги и смотрит в зеркало.

* История моей жизни (англ.), также название известной песни Кристиана Леонтию.

Больше мы ничего не говорим. Мне больше нечего ему сказать. Мы оба — беженцы, оказавшиеся в одном городе, в одном такси, мы как трамвайные пути, которые пересекаются и снова расходятся, и точка пересечения светится в моей голове счастливыми детскими воспоминаниями о том, как всё было до того, как что-то пошло не так. Мне не нужно спрашивать его, потому что я знаю, что когда мы смотрим на фьорд и горы, мы оба вспоминаем гордые горы Кавказа.
Я выхожу из такси и желаю ему удачи. «Береги себя», - говорит он мне. Я поднимаюсь по лестнице, достаю ключи от моей комнаты. Открываю дверь, вхожу в знакомую обстановку и выдыхаю.
Наконец-то я дома....»

Постепенно всё переменилось, и я писала эту книгу с надеждой. Каждый день я надеялась, что наша жизнь станет лучше. Я надеялась, что мир будет более справедлив, что законы окажутся человечнее в необычных, крайних случаях. Я надеялась, что в той статье о Берлускони была неправда, что беженцев на лодке спасли, что экипаж проходящего мимо судна не оставил их гнить посреди моря из-за того, что их могли наказать за оказанную помощь. Я надеялась, что дети, проделавшие столь долгий путь в контейнере, получили шанс на светлое будущее. Я надеялась, что когда ООН раз за разом подвергала Норвегию критике за ущемление прав человека и несправедливую иммиграционную политику, это положит начало чему-то великому и прекрасному. Я надеялась, что слово «авантюрист» когда-нибудь приобретёт позитивный смысл, что оно могло бы означать сильных и оптимистичных людей, которые смогли восстать из пепла. Я надеялась, что кто-то поймёт, насколько я интегрирована, увидит, что у меня есть друзья и знакомые. Я надеялась, что восхтительное чувство, что я дома, которое жило в моём сердце — это не просто мусор, что кто-то поймёт, что мне пришлось пережить, и сколько времени я потратила на то, чтобы вырастить в себе это чувство.

В конце концов я поняла, что не месть заставила меня написать эту книгу. Я общалась с Директоратом и Апелляционной комиссией по делам иностранцев два года, а со своими друзьями в Норвегии — целых семь лет. Я нашла в Норвегии не месть. И не месть стала толчком к написанию этой книги, а любовь и благодарность к людям, которых мы встретили здесь. Благодаря им я стала не просто нелегальным иммигрантом, который отказывается возвращаться, и не просто бесстыжим «авантюристом».

Когда вышел закон о том, что помощь нелегальным иммигрантам наказуема, я боялась возможных последствий. Капитаны кораблей, которые оставляли встретившихся им в море беженцев умирать на воде, избегали штрафных санкций. Но с этим решением им приходилось жить всю оставшуюсь жизнь. Неужели Норвегия желает ввести у себя подобные законы? Мне казалось, что норвежцы, которые относились к нам с пониманием и взаимным уважением, которые нарушали закон, чтобы дать нам работу и защиту, не должны бояться помогать нам. Они не заслуживают наказания, и нельзя заставить их бояться принимать единственно верное решение, достойное восхищения, а именно — решение помочь своему ближнему. Я надеялась, что мы в результате не придём к обществу и законам, которые разрушают нашу человечность и унижают человеческое достоинство. Я надеялась, что эта система не лишит людей веры в то, что Норвегия — хорошая страна, одна из лучших стран в мире, где мне хотелось бы жить и которой всем нам хотелось бы гордиться. Я надеялась.

В течение нескольких месяцев после визита полиции к маме с папой я боялась депортации как никогда в жизни. Каждый раз, когда я приходила к ним домой после целого дня учёбы в библиотеке, я боялась, что они исчезнут, что полиция решит депортировать их именно сегодня. Но последние слова, которые сказал Халвор, крутились в моей голове. Я снова и снова перечитывала права человека, вдумывалась в определения и размышляла о том, что делает человека человеком.

С одной стороны мы незаконно находились в Норвегии и нарушили закон об иммигрантах, назвав вымышленные имена уже давным-давно — всё потому, что мы боялись погибнуть в России, откуда мы бежали, чтобы спасти свою жизнь. С другой стороны, мы получили отказ задолго до того, как открылась наша ложь о Финляндии и о наших именах. Мы никогда никого не убивали, ничего не крали и не причиняли никому вреда. Всё то время, что мы провели в Норвегии, мы изо всех сил старались выжить и интегрироваться в норвежское общество. И чем дальше, тем больше мы мечтали о том, что однажды мы сможем остаться здесь на законном основании, платить налоги и приносить пользу обществу, частью которого мы уже стали, благодаря всем тем людям, которые нас поддерживали. Так почему же мы должны бояться полиции?

Maria Ameli «Ulovlig norsk», Pax Forlag

Часть 1: http://drugoi.livejournal.com/3470912.html

Часть 2: http://drugoi.livejournal.com/3471119.html
Tags: Амели
Subscribe

  • К событиям в Иране

    © REUTERS 27.12.2009, Иран | Сегодня в день праздника поминовения имама Хусейна ( Ашура) в Тегеране и других городах страны прошли…

  • Последний шанс стать частью свободного мира

    Наташа написала очень интересную заметку про иранцев в США. Позволю себе процитировать: Амир Аббас Фахравар, один…

  • Иран: конец диктатуры?

    © REUTERS Иранцы — молодцы и заслуживают всяческого уважения и симпатии. Во всяком случае, та их часть, которая продолжает сопротивление и…

promo adagamov.info март 31, 2019 17:47
Buy for 2 000 tokens
Вы помогаете самым слабым и беззащитным - детям и взрослым, чья жизнь близка к завершению. Мы не знаем, сколько времени осталось, но с вашей помощью стараемся каждый день жизни наших пациентов сделать комфортнее, теплее и светлее. Спасибо за помощь! Сделать пожертвование:…
Comments for this post were disabled by the author